Александр Сотник о войне

У русского народа издавна бытовало поверье: если стало рождаться больше мальчиков, чем девочек, значит, быть войне. Но как определишь, сработала ли эта примета перед Великой Отечественной, если основной удар первых дней войны приняло на себя поколение парней, родившихся в 1920-22 годах, а то было еще время Гражданской войны, и поди разберись со статистикой рождаемости в то лихолетье. Не сомневаюсь в одном: на поколение наших фронтовиков изначально Высшими Силами были ниспосланы неисчерпаемые ресурсы здоровья и физической крепости. Ведь недаром на фронте практически не знали, что такое простудные заболевания и всяческие ОРВИ. Да и сегодня при средней продолжительности жизни мужчин ниже 70 лет среди нас продолжают здравствовать более 32 тысяч фронтовиков, из которых самому младшему давно исполнилось 90.

Предвкушая встречу с одним из таких ветеранов-долгожителей, мы гадали, какие сложности могут возникнуть в общении с человеком, которому в начале апреля этого года исполнилось 96 лет. Но все сомнения рассеялись, когда на крыльцо вышел нас поприветствовать пожилой мужчина на вид лет восьмидесяти с твердой походкой, цепким взглядом и крепким рукопожатием.

Наверное, в его возрасте не грех начать свой рассказ с жалобы на память, когда быстро забываешь, что куда положил. Так и поступил Александр Павлович Сотник, но слышали бы вы, как он уже в конце беседы начал сыпать именами и датами, относящимися к истории Древнего Рима!

А вот что касается моего детства, то такое впечатление, что могу воспроизвести каждую минуту своей жизни в те давние времена, и создается у меня ощущение какой-то благодати, которая нисходит на меня от этих воспоминаний, – начал Александр Павлович свое обстоятельное повествование.

Родился он в 1925 году на Украине в селе Владимировка приграничного с Белоруссией Добрянского района Черниговской области. Большую часть времени проводил на хуторе у своего дядьки Сотника Пегаса Наумовича.

Тогда на деревенскую жизнь большое положительное влияние оказала Новая экономическая политика, которую провозгласил еще Владимир Ильич Ленин. В село она вдохнула новую энергетику, и все хозяйственные мужики смогли значительно укрепить свой достаток. Вот и мой дядька Пегас Наумович, когда пришло время коллективизации, оказался в числе тех, кого запросто могли причислить к разряду кулаков, поэтому, чтобы избежать раскулачивания, быстренько написал заявление о вступлении в колхоз. Его зажиточные односельчане поначалу возмутились и пришли на хутор дядьку за отступничество наказать, но с длинной жердью в руках дядька сумел их не только убедить в правильности своего поступка, но и в необходимости последовать его примеру. 

Короче говоря, детство Александра Павловича было безоблачным и в достатке, несмотря на то, что он рос в большой семье, состоящей из дедушки с бабушкой, родителей и шестерых детей. К труду приучился рано, в 9 лет уже пас колхозных коров и лошадей, но к 16 годам к тому же успел закончить 7-летку. Как и для всех тогда, война началась внезапно:

У нас на Черниговщине было тепло, лето в разгаре. Набегался мальчишкой, спал как убитый. И вдруг среди ночи грохот, стёкла в окнах задребезжали. В чём дело, что такое? Выскочили на улицу. Грохот и яркое свечение шли со стороны недалеко расположенного белорусского города Гомеля. Это в огнях был крупный железнодорожный узел. Немец в первую же ночь повесил там фонари на парашютах и бомбил. И мы сразу поняли: это война. А днём выяснилось, что действительно началась война. Настроение какое? Ну, мы ж пацаны, это ж интересно – война! Подвиги, героизм! И мужики, как и мы, шумели: «Да мы их, мать-перемать, шапками закидаем, через неделю в Берлине будем», – вот так говорили. Но не все. Некоторые чесали в затылке и ухмылялись: «Да-а», – говорили, – «Закидаем, это ещё надо посмотреть, кто кого закидает…» Ну, а в целом, конечно, страшно было. Через день, через два, когда сумки, сухарики за плечо, и вот уже провожаем старшее поколение. Уже и военкомат свернулся, не работает. Крупный рогатый скот дали команду гнать на восток, а это больше 100 голов только из нашего колхоза «Ленинский шлях», а в нашем селе Владимировка их три. Нас, школьников от 12 лет и старше, а также женщин – сразу копать окопы, противотанковые рвы в три метра глубиной и пять в ширину, вся техника – лопата. Полтора месяца копали, а потом приезжает военный и говорит: «Расходитесь по домам, немец уже под Киевом.» Бросили и разошлись.

А к концу августа 41-го вы-шел я за огород, конопля колхозная под два метра вышиной. Вдруг слышу: «Хлопчик, иди сюда». Пять красноармейцев во главе со старшиной прячутся, и винтовка у них одна на всех, причём без патронов. А мимо деревни через рожь, через пшеницу наперерез, не соблюдая дороги, с утра до ночи идут колонны немецкие. То есть, хочу сказать, боя не было. Был наш драп. И катилась мощная военная немецкая машина. Бронетехника, автомобили, артиллерия, и на конной и на механической тяге, и техника со всей Европы, самолёты барражируют. Всё это катилось и катилось и, казалось, конца не будет. И у всех немцев ремни с медными начищенными бляхами, на которых выбито: «Гот мит унс», то есть «С нами Бог». Подумалось тогда, что и Бог с ними, а нас покинул.

Когда рыли оборонительные сооружения, тогда была ещё какая-то надежда, потом оккупация, бегство, растерянность. Надежда таяла, а верить в это не хотелось.

Поначалу немцы-то нас не трогали, тех, кто сдавался в плен, по домам даже отпускали. Но не всех, а кто жил на Украине, в Белоруссии. Кто, допустим, из Сибири, тех – в лагерь. Правда, были и такие, как один узбек у нас в селе, пристал вот так к одной бабе и два года кантовался. Петро Коваленко, офицер старше нас лет на пять, в окружении был, но в плен не сдался, а пришёл домой.

Кое-кто из нашего села служили полицейскими, – продолжая рассказ, Александр Павлович говорил именно о полицейских, в связи с чем меня, например, возникает вопрос к экс-президенту Дмитрию Медведеву, в честь кого он переименовывал милицию? – они и брата моего старшего знали, который в Красной армии уже воевал. Но немцам об этом не донесли. А некоторые в полицию пошли, так как их отцы, раскулаченные были. Полицейские охраняли порядок в селе, не пускали партизан. Но по-смешному: когда партизан приходило много, они сами от них прятались. Я бы сказал, полицейские нашего села сильно вредными не были. Вот мы, например, прятались в лесу, они это хорошо знали, но нас не вылавливали, хотя и разнарядка уже была, сколько человек отправить в Германию и на какое число.

От полицейских я только раз страху натерпелся, когда пришли они в дом с обыском пулемёт немецкий искать. Ручной пулемёт системы «Зброевка», чешский, с 30 патронами, калибр один в один с немецким, мы с другом Сашко Шумило (где-то под Будапештом в земле лежит) нашли после боя. Да и не бой это был. Окружили наших 28 бойцов, взяли в плен, заставили выкопать общую яму и расстреляли, а пулемёт забыли… Ну и приходят полицейские: «Сдай оружие!» Я, естественно, в слёзы: «Нет у меня никакого оружия». «Сдай, не то к стенке поставим», – и уже за шкирку схватили. Я понимал, хоть и малый, сознаюсь – точно расстреляют. Выдержал, в общем, не признался. А пулемёт у меня в лесу был запрятан.

В 42-м году стало набирать силу партизанское движение. У нас в лесах действовал отряд из соединения Фёдорова, в Сумской области – Сидор Ковпак. Однажды в наше село зашли партизаны, а кто-то донёс, сука какая-то. Прилетел самолёт двухфюзеляжный, «рама», и как врезал по улице из шести спаренных пулемётов, да зажигательными. Крыши на домах соломенные – враз село как факел занялось. А мы из ночного идём, коней пасли, заодно и прятались от облавы, чтобы в Германию не угнали. «Куда вы идёте, там всё горит!» Да сами уже видим. После самолёта приехали на машине из Белоруссии казаки. Цепью встали, по дворам идут, которые дома не сгорели – дожигают. Дело чёрное сделали, в машину и уехали. Народ потом вернулся, давай землянки рыть. Вот так мы жили, между жизнью и смертью.

Нет, отнюдь не только детство врезалось в память Александра Павловича:

– Знаете, что такое читать по глазам? Я на всю жизнь запомнил. Пошли мы отыскать партизан по просьбе наших старших товарищей, которые пригрелись в селе. Им и жить хочется, и стыдно уже вроде, воевать-то надо же. Быстро мы как-то прямо на партизан вышли, смотрим, сидят у костра. Командир часовому тут же при нас разнос устроил: «Как ты, такой-сякой, пацанов прозевал?» И нас давай допрашивать. Мы прямо так и говорим, дескать, ищем вас по просьбе мужиков. А того не дотумкаем, ведь получилось, что мы их вреде как выследили. Это в таком дремучем лесу, сосны 40-метровые, дубы в два обхвата! А раз обнаружили отряд, нас надо либо ликвидировать, либо так проверить, чтобы комар носа не подточил. Но самое простое – расстрелять. Поставили нас на бугорок, приказали закрыть глаза. Сашко закрыл, а я нет. Подумал, зачем я буду закрывать, и так расстреляют. «Открыть рот!» Открыли. Просовывают ствол в рот и спускают крючок – щёлк! Мой друг так и рухнул от страха снопом, потом еле откачали. А я же вижу. Я же по глазам понял, что ни хрена он нас не расстреляет. Но страху, конечно, натерпелся.

Война – страшное дело. Оккупация, грязь, мерзость человеческая. Всякие слабости наружу вылазят. Осенью 1943 года я видел вживую, когда в центре нашего села Владимировка казнили полицая из соседней Ильмовки. Полицай Сорока попросил поправить ему шапку на голове. Шапку поправили, машина с кузовом сдвинулась, и казнённый закачался на верёвочном «галстуке». Зрелище для юнцов, начинающих жить, впечатляющее и жуткое. В сентябре 1944-го, когда я уже вовсю воевал, перед строем 99-й стрелковой дивизии казнили разжалованного сержанта Новикова. Тот от последнего слова отказался, лишь обречённо махнул рукой, дескать, кончайте поскорее. Две очереди из автоматов, контрольный выстрел в затылок, за ноги и в яму. Как предупреждение всем потенциальным дезертирам. Потом нам рассказали, что казнённый опоздал из самоволки на утреннюю поверку. Только и всего. А за неделю до этого расстрела рядовой нашей 1-й стрелковой роты Нечипоренко отказался взять в руки оружие. Командир роты лейтенант Панкратов побелел в лице, схватился за пистолет: «Почему не берёшь винтовку?» А отказник ему: «Мне вера моя не позволяет брать оружие и убивать людей». От самосуда комроты удержали старшина и писарь, крепко обхватили его руками и держали до тех пор, пока не успокоился. Ночью, когда все крепко спали, Нечипоренко тайком исчез из землянки и растворился где-то в сосновых борах Равы-Русской.

А закопанный пулемет мне все-таки службу сослужил. Немцы, когда уже уходили, отступали, могли что угодно сделать, если б успели. Часть жителей пряталась на острове. С трёх сторон болото и один узкий проход. У этого прохода я всех охранял с пулеметом, гордый такой: и пулемёт мой, и лошадь моя. Меня за это кормили, молоком поили, только охраняй.

С сентября 1943 года в моей жизни начался следующий этап. Тогда в наши места подкатилась Красная армия. Ночью, по шляху. Прохладно уже было, воздух разрежённый и вдруг многоголосый русский мат, в Бога и креста, и в трёх святителей… Наконец-то! Дождались! Нас, местных парубков, приняли в истребительный батальон. Гражданское такое подразделение, по типу народного ополчения. Карабин мне дали, сержант учил нас строевой подготовке. До 31 декабря 1943 года охранял село Владимировку от беглых дезертиров, бывших полицаев и старост, участвовал в подвозке боеприпасов к линии фронта по тонкому льду Днепра.

Пока в армию меня не забрали. На фронт не сразу отправили, меня ещё полгода учили. Сержантом стал. Понемножку захватил всего. Понемножку. Не могу слышать, когда бахвалятся: «Я вот всю Европу на брюхе пропахал, и хоть бы что». Ну ладно, ты такой удачливый. И всё равно тебя не минуло, ты же видел, как там другие люди умирали. Видел? Тогда сиди. Знаешь ведь, какие мучения они принимали.

Страха там гораздо больше было, чем геройства. Там бы спастись, остаться в живых. И только самые мужественные преодолевали страх, заранее сознательно себя настроив. Я видел трусов. Даже в офицерских погонах. Заляжет в окопе, лежит-дрожит, и хоть ты ему кол на голове теши.

Как преодолеть страх? Ну, не знаю… Надо как-то настроить себя. Скажем, что такое перебежка? Перебежка это вскочил – побежал, 10-12 секунд пробежал, упал – откатился. Снова побежал. Если даже убьют, так это уже самая последняя война. После такого ужаса, после таких страданий это безумие человечества никогда больше не повторится! Всё – предел человеческих возможностей! А если так, то и умереть не жалко. Это последние жертвы, потому и я, в крайнем случае, положу живот свой не по глупости, а на алтарь Отечества. Вот такие примерно мысли, чтобы успокоить себя. Чтобы не струсить. Чтобы идти вперёд. Вот это как-то укрепляло меня.

Итак, на 19-м году от роду я стал, сержант, помощником командира взвода. У меня было 30 человек в подчинении, три ручных пулемёта, винтовки, автоматы. Народ разномастный, многонациональный, пока ещё крепко не спаянный, по фронтовому опыту неравноценный. Командир взвода младший лейтенант Гончаров говорил мне доверительно: «Я же, Саша, – артиллерист, меня не учили вот так в лоб, врукопашную. Мы издалека стреляли.» «Ладно, – говорю, – пойду первым, а ты, в случае чего, сзади подгоняй. Потому что кое-кого надо и под зад сапогом заставить встать».

Большинство фронтовиков не очень-то любят рассказывать о своем участии в кровавых сватках с врагом. Таков и Александр Сотник. Исключение он делает, только описывая свой последний бой:

Были, были небольшие стычки на моей войне. По Румынии прошли, там нас, кстати, встречали как освободителей, Карпаты перевалили, Венгрия. Там к концу октября 44-го дивизия получила приказ атаковать предместья Будапешта. Рассчитывали на два механизированных корпуса, на танки в основном. Дудки! Нам дивизией в атаку, а где те танки? Испарились, сгорели? Нет танков. Ясно, что многих положили, и пришлось откатиться. Не взяли мы Будапешт в тот раз. Позже гораздо. Но это касается всей дивизии. А конкретно нам на нашем участке было приказано захватить радиостанцию Будапешта. Представьте, высота 120, и на таком же уровне, на высоте венгерская радиостанция. Действовать надо ночью, ночной атакой. Днём не возьмёшь, потому что к высоте подходить через поле (капуста, перцы). Перестреляют как куропаток. И у меня здесь своя, личная проблема возникла. Задание взводу – втянуться в немецкую траншею. Забыл упомянуть, на высоте той три переплетающиеся между собой траншеи. Взял двух хлопцев, чтобы сзади мне ассистировали, чтобы чувствовать: за спиной надёжные люди. Часа четыре ночи, иду, палец на спусковом крючке, хотя стрелять нельзя, надо тихо. Дохожу до траншеи, смотрю, немец сидит внизу или, может, мадьяр, разве разберёшь – темно. Сидит, винтовку обнял, замёрз. Спит? Как же я его убивать буду? Забыл даже, что у меня нож на поясе. Издалека да из автомата – совсем другое дело. А так вот в первый раз. Дома батька свинью резать меня никогда не допускал. Траншея глубокая, а я ростом не вышел. «Ну, Санько, – сам себе думаю, – была – не была!» То ли прыгаю, то ли падаю на немца всем телом и бью прикладом автомата. Кажется, оглушил. Да где там, надо было в голову, а куда-то в шею попал. Повалился он набок, я у него винтовку выхватил и бросил вверх. Чую, боец поймал и, как по эстафете, отбросил в сторону. Я ему: «Добивай!», – и он прыгает в траншею. Когда рассвело, и прислали на подмогу ещё один взвод, тем уже смелее идти было. Зато нас всех накрыло миномётным огнём. Вот откуда у меня это ранение на лице. Прошило насквозь через весь рот. В одну щеку осколок вошёл, из другой вышел. Было это 10 ноября.

Вот так и закончилась война для Александра Павловича Сотника. Сначала санбат и полевой госпиталь в Венгрии, затем его самолетом доставили в Румынию, а через некоторое время уже поездом для завершения лечения он отправился в Кисловодск.

Не могу забыть. Румынская граница, наш санитарный эшелон остановился. Как выскочила из вагонов вся инвалидная покалеченная масса народу. На колени встали, землю целуют. Это был такой порыв любви к Родине! Такое не закажешь, не прикажешь, из души! Всё там смешалось: и радость, что живой, и то что вот она, наша земля, и совсем близко дом родной.

А завершил Александр Павлович свой рассказ очень проникновенно:

Война, она разная была. И боюсь, полную правду о ней невоевавшие, да и воевавшие тоже вряд ли узнают. Хотя бы помнили. Чтоб больше не повторилось.

Когда командир взвода и комсорг 2-го батальона 206-го Краснознамённого стрелкового полка 99-й стрелковой дивизии 2-го Украинского фронта сержант Сотник Александр Павлович выписался из госпиталя, война закончилась уже для всех. Но служба-то продолжалась. Вот и получил Сотник назначение вместе со своим подразделением осуществлять ротацию Советских войск, дислоцированных в Иране. Но там Александр Павлович пробыл недолго, так как сказались последствия тяжелого ранения и пришлось его комиссовать в 1946 году.

Вернувшись в родное село, наш совсем молодой (всего-то 21 год), но уже много повидавший фронтовик сразу попал в правление колхоза. Здесь даже учли его опыт армейской комсомольской работы.

Однако для повидавшего мир Александра Павловича в родном селе было уже тесновато, и он добивается у председателя колхоза направления на учебу в Киевскую аэрофотолесоустроительную школу. Затем учеба в Хабаровске в Дальневосточном лесоустроительном университете, по окончании которого Сотник становится приморцем, получив направление в Приморскую лесоустроительную экспедицию во Владивостоке. С 1963 по 1967 год Александр Павлович был главным лесничим Сучанского междесхоза, а затем перебрался в Вольно-Надеждинское, где возглавил Надеждинский лесхоз. Здесь он проявил незаурядные организационные способности и поистине фронтовое упорство, когда с ноля на пустыре возвел базу лесхоза. Как и положено, на пенсию ушел в 1985 году по достижении 60-детнего возраста.

Его заслуги оценили по достоинству, присвоив звание Почетного гражданина Надеждинского района. На пенсии не скучает, вместе с сыном Дмитрием работает на приусадебном участке, много читает (без очков!), увлекаясь особенно историей родного Отечества, даже пишет стихи. Основная мечта у него, если можно так сказать, глобального масштаба. Очень уж надеется Александр Павлович, что когда-нибудь правители всех стран прозреют и поймут, что надо жить в мире и созидании на благо своих народов.

Мы же, выслушав рассказ Александра Павловича о его переполненной событиями жизни, мечтаем, чтобы такие как он жили бесконечно долго. Чтобы можно было приходить к нему вечерком для задушевной беседы за чашкой чая. Чтобы слушать его занимательные повествования, внимать и набираться мудрости. 

Пост скриптум: Александр Павлович не сыскал многих фронтовых наград. У него всего одна медаль «За боевые заслуги». Но кто знает, не о Сотнике ли пел в свое время Марк Бернес: «И на груди его сверкает медаль за город Будапешт»…

ФРОНТОВИКИ

У Амурского залива на погосте

в тишине

упокоились рядами, захоронены

в земле

фронтовики, фронтовики…

В век 20-й, век кровавый на войне

на мировой

в братские могилы клали,

заупокойной не справляли –

без молитвы хоронили –

грех какой, грех какой…

Вдвое больше воротилося домой –

что безногих, что кривых.

Хоть убогих,

но живых, ещё живых.

Со слезами их встречали,

чем могли, тем угощали.

О Победе не галдели –

вдовы, сироты мешали

двадцать лет, двадцать лет.

На большой земле российской,

той, что Родиной зовут,

им везде нашлося место,

даже тут, даже тут.

На их могилах не рыдают,

кладут цветы, цветы кладут.

Потомки предков поминают,

хмелем совесть заливают…

Так и живут, так и живут…

Сотник А.П., фронтовик, 10.01.2012 г.

Беседовал

Александр Малашёнок

Фото Александр Зюзьков

Фото из архива

Александра Павловича Сотника

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*